На скрещении пространства и времени

Наша жизнь четко разделена на этапы: детство, юность, молодость, зрелость, старость. И на каждом мы попадаем под воздействие тех или иных видов удовольствий. В их множестве вдруг начинает привлекать один. Единство во множестве и множество в единстве. Именно так я когда-то написал, еще не зная, что вернусь к этой формуле спустя годы...

Никогда не был уверен, что детей необходимо воспитывать. Обучать, передавать знания, опыт - да. Но не обтесывать. Увы, любое общество, лицемерно заботясь о младой поросли, старается выпестовать своих детей по образу и подобию. От этой опеки дети спасаются в своем мире, огромном мире детства. Он - словно суперостров в океане жизни. На нем отличный климат, собственный ток времени. Детство еще не вышло полностью из измерений вечности, здесь все радостно и долго. Здесь все - еще больше в раю, чем в аду. А из множества удовольствий преобладает удовольствие игры.

В детстве мы живем игрой. Великой мудрой Игрой, данной нам свыше. Я имею в виду единство того множества игр, в которые мы с вами переиграли в детстве. Они могли быть разными, но это все равно одна Игра. В этой Игре - наш шанс предугадать свое будущее, свое Предназначение. Но мы совсем не думаем об этом. Мы упоённо играем. И уже тогда вкушаем первые плоды удовольствий...

Мое детство прошло в маленьком городке Смоленской губернии, знавшем поляков, французов, финнов, евреев, немцев, большевиков, безутешно пьющем и матерящемся. Здесь, спустя шесть лет после второй мировой, я появился на свет, рос возле Западной Двины - Даугавы и, конечно, не мог не играть в игры тех лет. В индейцев. В партизан. В мушкетеров. Но самое сильное запомнившееся удовольствие я получал от чтения. Мы жили на берегу Двины, библиотека находилось напротив, за рекой. Это была «запойная» зима. Возвратившись из школы, я по льду переходил реку и дотемна, до закрытия, сидел в читальном зале, потому что ни Дюма, ни Рыбакова, ни Мартынова (и много книг других авторов) просто не давали на дом. Я ходил так до самого ледохода, и в те месяцы мне ничто больше не было интересно.

Конечно, и иные виды удовольствий в моем детстве были. Правда, менее протяженные, менее запомнившиеся. Но расскажу о них, ибо в них мы уже тогда определялись в своем будущем.

...Я был мал, совсем мал, когда пережил два момента конечности бытия: в девять лет на санках заехал в колючую проволоку (память по сей день - в шрамах на правой брови), а в одиннадцать упал с моста, тогда высокого, а в последний приезд низкого, метров семь, упал рядом с кучей камней, до сих пор помню жгучую жажду и как везли на лодке через реку в больницу, и опухший живот, и хирурга в белом, слава Богу, решившего помедлить с операцией, и все обошлось. Вспоминаю об этом, потому что и первое, и второе происшествие были следствием игры в победителя, в первого, в удовольствие власти-победы. Кто быстрее на санках, кто впереди в догонялки... Это было не мое удовольствие...

В двенадцать нашелся «добрый дядя» для нас, подростков, дарующий силу. Был он кузнецом. Он выковал нам стилеты, и мы бродили по вечерним улицам, готовые на убийство. Нам не довелось их применить. Но наш наставник преследовал иную цель и хотел иного удовольствия. Он был гомосексуалистом и в нашей компании нашел себе мальчика, Колю Т. Последнее, что я о Коле знаю: наш самый красивый в классе мальчик стал одиноким алкоголиком...

Улица на улицу мы ходили, как правило, весной. Оружием нашим были рогатки, камни и в рукопашной - ремни с бляхами, с напаянным свинцом. Это была игра-психоз. Действие разворачивалось, как правило, к вечеру. Две «армии» группировались и заводили себя. Это было очень важно: обосновать будущее удовольствие. Схватка начиналась всегда неуловимо-неожиданно; только стояли наши лидеры друг против друга, и вдруг один отклоняется или падает, нечленораздельный крик, рев толпы. Мы махали, тыкали кулаками, падали, поднимались, все с ором, наконец преследовали или откатывались, воодушевленные или обескураженные, переживая психоз победы или поражения и нравясь себе. Но, оставшись в ночи наедине с синяками и шишками, хотелось плакать, и больше ничего...

С попыткой онанизма, как коллективного получения удовольствия, у меня тесно переплетаются воспоминания о коллективном труде. Был закат хрущевского демократизма, огромные очереди за хлебом (400 граммов на едока), сгущенное молоко и какао с Кубы (или с наклейками для Кубы), сахар из тростника, сигареты «Спорт» (восемь копеек пачка) и осенняя картофельная страда. Мы отъезжали от школы под благословение нашей директрисы, Марь-Иванны, в окрестные деревни, до обеда выбирали клубни, потом, предоставленные самим себе, расползались по перелескам. И вот, когда мы пожевали печеной картошки, выпили фруктово-ягодного вина, выкурили «Спорт», кто-то из моих одноклассников предложил дополнить полученные удовольствия онанизмом. Мы расположились по кустам и, прижавшись к их стволам, с нервным хохотом стали подергивать наши члены. Было больно, и никакого удовольствия. И я с удивлением взирал на своих сверстников, низвергающих струйки спермы на желтую опавшую листву...

Я рассказал о том, что меня не привлекло в детской Игре, что не оказалось моим. Так в течение лет из большой и кажущейся однородной массы Детства мы пластично уходим в свой круг, в свою среду удовольствий. Я не называю это классами, по Марксу. Это скорее уровни общества, общественной значимости и осознания.

Игра - стержень Детства. Игра - это опыт, учеба, примерка, познание себя. Это единственный шанс, данный нам, чтобы понять себя. Следом приходит Юность, в которой мы лишь корректируем наши детские установки, более целенаправленно выискивая удовольствия, привлекательные только для нас.

Период юности находится под самым пристальным вниманием Господа и общества. Именно в юности мы выбираем главное удовольствие, программирующее нашу жизнь. И не всегда Господь и общество здесь действуют воедино...

Постигнув прелесть Игры Детства и иллюзорно прочувствовав свое предназначение, в юности мы вторгаемся в новую сферу интеллектуального удовольствия. То, что было знакомо прежде, больше затрагивало наше воображение (и в этом Детство сродни НУД), но созревающее тело все более напоминает о себе. МУД во всей своей красе и безобразии овладевает нами. Юношеской поллюцией и идеализмом, девичьим томлением и жертвенностью оно бросает нас в жар и холод. Мы хохочем или плачем без причины. Мы тоскуем о Детстве и хотим Взрослости. Мы медлим и торопимся. Юность - это нераспознанное Всемогущество. Юность - это когда мы ближе всего к Господу или дьяволу. Это период, когда все удовольствия нас привлекают и все по плечу. В это время мы ближе всего к раю, к его неведомым кущам с вечным блаженством. В это время мы лучше всего понимаем бессмертие, плачем о конечности жизни и не ценим ее. И любое общество предельно эксплуатирует Юность, будучи заведомо эгоистично к своему прошлому, нереализованному потенциалу. Именно на Юность ретроградное общество направляет главный удар (с моего сегодняшнего уровня - вполне разумный), основываясь на собственном опыте (ошибках), во благо. Это чудное заблуждение взрослых (молодые и старые более нейтральны) я могу объяснить лишь предохранительной функцией для большинства и своеобразным отбором. Но об этом - в «Бунтарь запрограммирован»...

Из своей юности я запомнил понимание быстротечности времени. И приятную тягучесть желания.

Мои юношеские желания были связаны прежде всего с психическим МУД, сочетающимся довольно ощутимо с физиологическим, - сексом. Я женился в двадцать пять, счастлив, уверен, что нашел свою половину, но в юности жил именно желанием любви. Дни без сердечного влечения как-то даже не запомнились. А из того, что на всю земную жизнь, осталось: Байкал, июль, практика, белокурая Света Белова (теоретически не моя, красавица, и неожиданные наши беседы допоздна, интерес) и летняя гроза, и мы босиком по ручьям бежим в клуб, мокрые, ничего не замечающие вокруг, в своей счастливой замкнутости не допускающие вмешательства извне, нам так воздушно-хорошо...

Или, спустя пару лет, - сибирский маленький поселок под Братском, я работаю помощником буровика, корректор Люба, танцы, проводы, ее жених - большой и растерянный, я - на буровой, она - в поселке, и вдруг мы вместе, на одной буровой, в одной смене, и она смеется: «Я так хотела», - и мы едем в поезде, у нее длинные волосы, я задыхаюсь в них, шучу: «Люблю короткую стрижку», - и усталый поцелуй на прощанье, а назавтра - день рождения у знакомой, Любы нет, но вот наконец и она, и вместо кос - стрижка, и наш щемящий танец, и наша последняя ночь: «Мы все равно не будем вместе, но я люблю тебя»... И ее ослепительное тело в утреннем зареве... Это - горькое удовольствие...

Или - осень, сборище интеллектуалов, недоступная девушка, потом, спустя почти год, повинуясь некоему тайному тяготению, приглашаю поехать на Байкал, два дня вдвоем, стрекозы, жара, цветы, старая железная дорога, гладь озера, электричка обратно, моя усталая путешественница - напротив, она дремлет, а я хочу плакать и смеяться, я боюсь и вожделею, я не ощущаю себя и понимаю, что не могу ее не видеть... Это моя любовь.

Юность напоминает мне железнодорожный разъезд: доселе ехавшие в одном составе, пусть и в разных вагонах, мы здесь начинаем сортироваться «на горке» по станциям назначения, грузоподъемности, спецификации... По нашим пристрастиям к тем или иным видам удовольствий.

Дальше рядом с нами будут, как правило, похожие на нас. И встречи с непохожими, с которыми мы будем либо сосуществовать, либо бороться...

Многомерность восприятия удовольствия в Юности вызывает закономерное противостояние более консервативной Молодости (выбор непоколебим) и Зрелости (прагматичной до отчаяния) и находит частичную поддержку у более созерцательной Старости.

Я пока не касаюсь одного из главных факторов насилия над установками Юности, Молодости, да и Зрелости. Это мода - порождение и инструмент бизнеса. Пока речь идет о естественном токе постижения удовольствия.

Теперь - о Молодости. О том периоде, когда становятся подвластны два уровня удовольствий, МУД и ИУД. Когда мы начинаем их и понимать, и различать. Думаю, я как раз сейчас перехожу из молодости в зрелость. Мне еще близка память страстей юности, и уже наступает усталая размеренность зрелости. Смещаются и понятия удовольствий. Обществу становится все сложнее воздействовать на меня. Я понимаю игру общества, его развитие, что позволяет мне становиться более свободным от него в своих удовольствиях.

Для многих в Зрелости удовольствие (естественные МУД и даже ИУД) начинает уходить из энергетического поля индивидуума. Привлекает все более отстранение, наркотическое забытье. Иссякает потенциал. Время напоминает о себе. Напоминает о бренности и усталости плоти. Надо бы успеть сказать, сделать, но хватит ли сил?.. Сомнения начинают старить. Сомнения и отсеивают из плеяды достигших зрелости, скоропостижно ведут в Старость тех, кто не находит в себе сил на дальнейшее космическое функционирование или отработал свою жизненную программу. Порой это космическое функционирование может казаться глупым с точки зрения большинства. Как правление Брежнева в России. Или вредным. Как власть Гитлера. Но и такое, оно органично и необходимо в космических масштабах.

В Зрелости нас все более привлекает ИУД, и именно в высших сферах: философии, религии. В молодости, ищущий и мечущийся, я услышал и запомнил слова одного священника. На вопрос, почему в церковь не ходят молодые, он ответил: «В храм приходят, как правило, после сорока, в зрелости, когда начинают осмысливать жизнь». Похоже, что в этот период мы, словно готовясь к бесконечности, пытаемся постичь Бога, бессмертие, духовные ценности.

Зрелость хороша тем, что подбирает недочувствованное в Молодости и интуитивно принимает отстраненность Старости. В Зрелости Игра Детства, страсть Юности, жажда жизни Молодости переходят в ответственность перед Вечностью. Удовольствием становится сохранение и защита ценностей предыдущих периодов. Именно Зрелость открывает осознанный вход в ИУД, именно она создает базу для нового Детства, новой Юности, новой Молодости...